«Ленком» сломал комедию

Пока БДТ им. Г. А. Товстоногова гастролирует в июне в Сургуте и Киеве, его прославленная сцена принимает московских артистов. Театр «Ленком» привез в Петербург премьеру чеховского «Вишневого сада».
Зритель любит Марка Захарова за телефильмы и мюзиклы. Его новый спектакль «Вишневый сад», по сути, полуфабрикат, сыгран в Петербурге прежде, чем в Москве. А до московской премьеры, которая должна состояться в конце сентября, спектакль после «чуткой, внимательной, требовательной питерской публики» (цитирую слова Захарова на пресс-конференции перед началом гастролей) обкатают еще и за рубежом.
Ответственность велика. В любом зале, в любом городе найдется достаточно зрителей, видевших не одну, а десятки версий «Вишневого сада». Акцент у Захарова сделан на развлечение, пьеса отчетливо разобрана на отдельные номера, темп нарочито «задран». И если бы не ироничный, точнейший Леонид Броневой, в чьей достойной, очень простой интерпретации лакей Фирс — это импозантный и благородный старик, у «Ленкома» получился бы совсем фастфуд.
Раневскую играет Александра Захарова, ее брата Гаева — Александр Збруев. Казалось бы, мастера сцены. Но у обоих вместо чувствительных особ, неприспособленных к жизни чудаков выходят грубые водевильные персонажи. Раневская — Захарова ведет себя вульгарно и общается с людьми то как туговатая на ухо старушенция, то как хозяйка дома терпимости: она задирает ноги, кокетничает, хрипло хохочет, смачно целуется и двусмысленно охает. А Гаев — Збруев суетится, мечется, истошно вопит и без умолку трещит, как девчонка.
Распределение ролей в целом выглядит конъюнктурным. Ставка сделана на молодых и узнаваемых. А с текстом Чехова Захаров обошелся запросто: изрядно сократил (спектакль идет всего два часа, и это с антрактом, чтобы зритель, не дай бог, не переутомился), кое-что переставил, одни моменты выделил, другие вовсе пропустил. Так, нет финальной авторской ремарки — печального «звука лопнувшей струны», после которого «наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву» (в этот момент должен подступать комок к горлу). Звук топора раздается по дому, который взялись «рубить» еще до отъезда Раневской с семейством. Зато знаменитая сцена с «многоуважаемым шкафом» выглядит душераздирающе: его ожесточенно трясут, словно за плечи, а потом из его створок с шумом — алле-оп! — вываливается гувернантка-фокусница Шарлотта Ивановна, из которой Мария Машкова делает развязную рыжую клоунессу. Она танцует на бильярдном столе, меняет смешные наряды и периодически разговаривает не с явным акцентом (как привыкли ее играть), а с интонациями Эдиты Пьехи.
Спектакль стоит смотреть ради неожиданной трактовки роли купца Лопахина, покупателя вишневого сада, и еще, пожалуй, ради финальной сцены, о которой скажу в конце. Центральная для автора роль (Чехов писал: «Если она не удастся, то, значит, и пьеса вся провалится») — предприимчивого дельца и прогрессивно мыслящего человека — отдана дебютанту, мало того, актеру приглашенному. 25-летний Антон Шагин, выпускник Школы-студии МХАТ, ученик сильного мастера Игоря Золотовицкого, служит в РАМТ, где сыграл пока в двух спектаклях, зато прославился как исполнитель главной роли в картине Валерия Тодоровского «Стиляги».
Шагин справляется со сверхзадачей — с неоднозначным чеховским персонажем — весьма достойно. При внешности зажатого тщедушного подростка он демонстрирует на сцене приличную технику, хорошо поставленный голос, истинно мужской темперамент, озорной нрав, напористость и при всем этом нежную, как и должно быть у Лопахина, душевную организацию. Харизматичный молодой актер играет Лопахина убедительно, на благородном нервном подъеме, но трактует неожиданно: вундеркиндом, умницей, человеком воспитанным и образованным, который говорит и ведет себя так, словно только что из Оксфорда. У Чехова это «битый, малограмотный Ермолай», дед и отец которого были в имении крепостными, а у Захарова — смесь упрямого «нового русского» и героя «марша несогласных», рьяно требующего перемен.
Примечателен «вечный студент» (Дмитрий Гизбрехт): лысый, длинный, дерганый заика, который озверело несет околесицу. Такого Петю Трофимова, смахивающего на героя передачи «К барьеру!», еще не доводилось видеть. Как не представлялось, что чеховский прохожий, «голодный россиянин», спрашивающий дорогу к станции и попутно побирающийся, может выглядеть самураем с повадками гастарбайтера.
Связка ключей становится символом передела прав собственности на землю. Ключами деловито звенят, их демонстративно швыряют на пол, их, наконец, пинают ногами. Сцену художник Алексей Кондратьев оставляет свободной. Лишь беззвучно передвигаются глыбы-трансформеры — тяжелые застекленные рамы, подобные стенам в оранжерее, окнам из террасы в сад. А на заднем плане частоколом торчат прутья, обозначающие понятно что.
Рамы, как пила, режут пространство. В финале они «зажимают» забытого всеми беднягу Фирса, неумолимо смыкаясь. Последний аккорд (вместо лопнувшей струны) — Фирс раздавлен, стены с жутким грохотом падают, рассыпаются на обломки рамы, бьются стекла, вздымаются клубы пыли. Вишневый сад продан — и все рухнуло.
Вот только эта метафора, увы, не спасает спектакль. Он в целом остается поверхностным. Превращения из водевиля в высокую трагедию не происходит. Комедией автор назвал — комедию и сломали. Даже Фирса до слез не жалко — не только Раневскую и ее домочадцев, у которых в общем-то сломана жизнь.